21 октября 2026
Премьера спектакля «Невеста» в Московском драматическом театре «Сфера», состоявшаяся 17 октября, утверждает, что в каждом человеке, а особенно молодом, скрыта сила, позволяющая перевернуть жизнь.
Рассказ Чехова «Невеста» – нечастый гость на театральных сценах. Небольшой объем текста требует либо сильной режиссерской фантазии вкупе с четко продуманной идеей, либо дополнительного обращения к другим материалам. Режиссер Ичэнь Лю выбирает второй путь, расширяя камерный спектакль, поставленный ею в Театре «Сфера», фрагментами из других чеховских произведений – «Черного монаха» и «Вишневого сада», – а также (неожиданно!) пушкинским стихотворением «Телега жизни», и надо признать, эти вставки не всегда органичны и остроумны.
Сценография Зоси Манаковой потенциально кажется удачнее. Небольшая коробка сцены убрана пышными белыми занавесями, ассоциирующимися с нарядом невесты, девственной юностью и чистотой. Огромный длинный тяжелый стол в центре подавляет всякую свободу, малейшее явление свежей мысли, отступление от правил. В доме Нади (Владислава Самохина) и ее семейства все раз навсегда заковано в рамки невесть кем назначенного порядка, почти церемониала. Потому и начинается спектакль торжественным обрядом выхода к трапезе. Артисты используют приемы театра предмета, разыгрывая пантомиму со столовыми приборами, спрятавшись за свисающей со столешницы сияющей скатертью. Кивают друг другу чашки, ложки и блюдца, управляемые рукой, механически несколько раз повторяются движения. Придумка быстро утомляет, но, возможно, в этом и цель: в угнетающе-заданном мире живет прелестная живая девушка, приносящая себя в дар окружающим, как жертву.
Надя – еще незрелое юное существо, с 16 лет мечтающее о замужестве не потому, что ей хочется посвятить себя семейному очагу, а лишь для того, чтобы занять себя хоть чем-нибудь. Вряд ли героиня осознает эту причину: она слишком молода. От скуки девушка по-детски прячется под стол или накидывает на голову занавеску как платок, ее занимает кваканье лягушек за городом (режиссер в согласии со старинной мхатовской традицией прибегает к подробному звуковому оформлению постановки, и в этом при желании можно усмотреть иронию). А окружающие требуют от нее заковать себя в броню правил и приличий и жить так, как жили они сами 20, 40, 60 лет назад… Недаром интеллигент Саша (Дмитрий Бероев), зачуханный сирота-полубродяга, гостящий в доме на правах стародавнего знакомого и очень дальнего родственника, нудно и настойчиво внушает Наде, что они в своей праздности заедают чужие жизни. «Покажите всем, что эта неподвижная, серая, грешная жизнь надоела вам», – бубнит всклокоченный бирюк и мизантроп, небрежно одетый в неопределенного цвета рубаху и вязаную жилетку (костюмы Зоси Манаковой). В нем нет наивного обаяния этого традиционного чеховского типа, и авторская жалеющая и одновременно безжалостная ирония не придает ему притягательного флера. Но за белизной комнат действительно скрыта серость и грязь, так что прав Надин товарищ, к кому она искренне привязана.
Она ведь и слушает его не из одной только привычки – девушка чувствует правду в его назойливых словах. Старорежимная тяжеловесная бабушка (Екатерина Тонгур), до истеричности экзальтированная мамаша (Ирина Сидорова), как-то неприятно молодящаяся и доводящая себя и близких бесконечными мистическими бреднями, блеющий благоглупости отец Андрей (Михаил Никитин) и жених Нади Андрей Андреевич (Арсений Мичурин) – самодовольный, неуклюжий, нелепый и удивительно мещанский – не только не работают, да и вообще не делают ничего, но всем своим существом утверждают омерзительный порядок, при котором никто из «белой косточки» работать и делать не должен, не смеет, тогда как черни лишь это и подобает. Этот явно звучащий социальный мотив острее проявлялся в рассказе Чехова, а в спектакле приглушен, дан фоном. Режиссер ищет философских подтекстов, не замечая писательской прозрачной идеи, оттого и затемняя подоплеку Надиных душевных метаний.
Не прохожий, спрашивающий дорогу до станции, волнует ее, увлекая на иной путь. Вводный персонаж Никиты Спиридонова кажется досадно прямолинейным. Прочитанная им метафорическая «Телега жизни», повествующая о великой и страшной силе привычки, не объясняет незрелых девичьих томлений. (Да и комическое решение эпизода, в котором Надина мама, подобно Раневской, бросает прохожему деньги, еще и взятые из Сашиного кармана, вряд ли может настроить на серьезный лад). Все проще. Тошно стало героине в ее стерильно-белом мире, где кипенные занавески скрывают нечистоту, где каждая встреча – ритуал, где нужно держать марку, что она и делает почти буквально, осторожно расхаживая по дому с чашкой на голове, прямая и чопорная, вынужденная прятать внутрь живость и силу молодой женской души. И не Андрею Андреевичу со скрипочкой и пошленькими стихами (невероятно, но блоковские строки в его исполнении звучат мещански!) вывести их наружу.
Может ли это сделать Саша? В трактовке театра – вряд ли. В свое время Вересаев пенял Чехову по поводу рассказа: мол, так девушки в революцию не уходят. С таким окружением Наде подобное решение и в голову не придет. Нет ничего плохого в том, что режиссер не настаивает на социальном мотиве поведения героини, но предложить ей какие-то внятные побуждения необходимо. Впрочем, в Наде самой столько юных нерастраченных сил, что она не нуждается во внешних побудителях.
Владислава Самохина – не только главная героиня спектакля, но и основная пружина действия, и его внутренний импульс. В темных блестящих глазах – самая ясная мотивация, объясняющая развитие сюжета, в котором девушка вдруг бросает накануне свадьбы и жениха, и опостылевший дом, и размеренное существование, катившееся по привычным рельсам, и едет, вдохновляемая Сашей, в Петербург – учиться. С размаху разбита чашка, отброшена фата, сквозь пелену которой так долго смотрела Надя на действительность, окончено безумное чаепитие среди пугающе «нормальных» людей. В узловые моменты повествования ряды занавесей, словно иллюзии, спадали, обнажая коробку сцены. Кажется, и последний ряд, укрывающий задник, не устоит, но режиссер досадно не завершает метафору, пусть и прямолинейную, но последовательную и понятную. В постановке Ичэнь Лю много эклектики, ей недостает чеховской ясности и простоты. Спасает Надя, инстинктивно чувствующая, что жизнь все-таки нужно переворачивать.
И семья, к которой она ненадолго возвращается по окончании учебы, – для нее лишь отжившее милое прошлое, экспонат из музея, который она небрежно накрывает упавшей занавеской, как чехлом. К тому времени умирает от чахотки Саша, прикорнув на гробоподобном столе, и девушка остается один на один с жизнью и судьбой. Но Надя не будет бояться. Она достаточно сильна, чтобы смело идти шаг за шагом вперед. В настоящем человеке всегда скрыта сила для Поступка. Об этом – и рассказ Чехова «Невеста», и постановка Театра «Сфера».
Ближайшие показы в Московском драматическом театре «Сфера»– 31 октября, 5 и 21 ноября.
Дарья Семёнова
Фото Полины Королевой
https://xn--80adja0dcic6f.xn--p1ai/news-culture/nevesta-chehova-na-sczene-teatra-sfera-4988/
Рассказ Чехова «Невеста» – нечастый гость на театральных сценах. Небольшой объем текста требует либо сильной режиссерской фантазии вкупе с четко продуманной идеей, либо дополнительного обращения к другим материалам. Режиссер Ичэнь Лю выбирает второй путь, расширяя камерный спектакль, поставленный ею в Театре «Сфера», фрагментами из других чеховских произведений – «Черного монаха» и «Вишневого сада», – а также (неожиданно!) пушкинским стихотворением «Телега жизни», и надо признать, эти вставки не всегда органичны и остроумны.
Сценография Зоси Манаковой потенциально кажется удачнее. Небольшая коробка сцены убрана пышными белыми занавесями, ассоциирующимися с нарядом невесты, девственной юностью и чистотой. Огромный длинный тяжелый стол в центре подавляет всякую свободу, малейшее явление свежей мысли, отступление от правил. В доме Нади (Владислава Самохина) и ее семейства все раз навсегда заковано в рамки невесть кем назначенного порядка, почти церемониала. Потому и начинается спектакль торжественным обрядом выхода к трапезе. Артисты используют приемы театра предмета, разыгрывая пантомиму со столовыми приборами, спрятавшись за свисающей со столешницы сияющей скатертью. Кивают друг другу чашки, ложки и блюдца, управляемые рукой, механически несколько раз повторяются движения. Придумка быстро утомляет, но, возможно, в этом и цель: в угнетающе-заданном мире живет прелестная живая девушка, приносящая себя в дар окружающим, как жертву.
Надя – еще незрелое юное существо, с 16 лет мечтающее о замужестве не потому, что ей хочется посвятить себя семейному очагу, а лишь для того, чтобы занять себя хоть чем-нибудь. Вряд ли героиня осознает эту причину: она слишком молода. От скуки девушка по-детски прячется под стол или накидывает на голову занавеску как платок, ее занимает кваканье лягушек за городом (режиссер в согласии со старинной мхатовской традицией прибегает к подробному звуковому оформлению постановки, и в этом при желании можно усмотреть иронию). А окружающие требуют от нее заковать себя в броню правил и приличий и жить так, как жили они сами 20, 40, 60 лет назад… Недаром интеллигент Саша (Дмитрий Бероев), зачуханный сирота-полубродяга, гостящий в доме на правах стародавнего знакомого и очень дальнего родственника, нудно и настойчиво внушает Наде, что они в своей праздности заедают чужие жизни. «Покажите всем, что эта неподвижная, серая, грешная жизнь надоела вам», – бубнит всклокоченный бирюк и мизантроп, небрежно одетый в неопределенного цвета рубаху и вязаную жилетку (костюмы Зоси Манаковой). В нем нет наивного обаяния этого традиционного чеховского типа, и авторская жалеющая и одновременно безжалостная ирония не придает ему притягательного флера. Но за белизной комнат действительно скрыта серость и грязь, так что прав Надин товарищ, к кому она искренне привязана.
Она ведь и слушает его не из одной только привычки – девушка чувствует правду в его назойливых словах. Старорежимная тяжеловесная бабушка (Екатерина Тонгур), до истеричности экзальтированная мамаша (Ирина Сидорова), как-то неприятно молодящаяся и доводящая себя и близких бесконечными мистическими бреднями, блеющий благоглупости отец Андрей (Михаил Никитин) и жених Нади Андрей Андреевич (Арсений Мичурин) – самодовольный, неуклюжий, нелепый и удивительно мещанский – не только не работают, да и вообще не делают ничего, но всем своим существом утверждают омерзительный порядок, при котором никто из «белой косточки» работать и делать не должен, не смеет, тогда как черни лишь это и подобает. Этот явно звучащий социальный мотив острее проявлялся в рассказе Чехова, а в спектакле приглушен, дан фоном. Режиссер ищет философских подтекстов, не замечая писательской прозрачной идеи, оттого и затемняя подоплеку Надиных душевных метаний.
Не прохожий, спрашивающий дорогу до станции, волнует ее, увлекая на иной путь. Вводный персонаж Никиты Спиридонова кажется досадно прямолинейным. Прочитанная им метафорическая «Телега жизни», повествующая о великой и страшной силе привычки, не объясняет незрелых девичьих томлений. (Да и комическое решение эпизода, в котором Надина мама, подобно Раневской, бросает прохожему деньги, еще и взятые из Сашиного кармана, вряд ли может настроить на серьезный лад). Все проще. Тошно стало героине в ее стерильно-белом мире, где кипенные занавески скрывают нечистоту, где каждая встреча – ритуал, где нужно держать марку, что она и делает почти буквально, осторожно расхаживая по дому с чашкой на голове, прямая и чопорная, вынужденная прятать внутрь живость и силу молодой женской души. И не Андрею Андреевичу со скрипочкой и пошленькими стихами (невероятно, но блоковские строки в его исполнении звучат мещански!) вывести их наружу.
Может ли это сделать Саша? В трактовке театра – вряд ли. В свое время Вересаев пенял Чехову по поводу рассказа: мол, так девушки в революцию не уходят. С таким окружением Наде подобное решение и в голову не придет. Нет ничего плохого в том, что режиссер не настаивает на социальном мотиве поведения героини, но предложить ей какие-то внятные побуждения необходимо. Впрочем, в Наде самой столько юных нерастраченных сил, что она не нуждается во внешних побудителях.
Владислава Самохина – не только главная героиня спектакля, но и основная пружина действия, и его внутренний импульс. В темных блестящих глазах – самая ясная мотивация, объясняющая развитие сюжета, в котором девушка вдруг бросает накануне свадьбы и жениха, и опостылевший дом, и размеренное существование, катившееся по привычным рельсам, и едет, вдохновляемая Сашей, в Петербург – учиться. С размаху разбита чашка, отброшена фата, сквозь пелену которой так долго смотрела Надя на действительность, окончено безумное чаепитие среди пугающе «нормальных» людей. В узловые моменты повествования ряды занавесей, словно иллюзии, спадали, обнажая коробку сцены. Кажется, и последний ряд, укрывающий задник, не устоит, но режиссер досадно не завершает метафору, пусть и прямолинейную, но последовательную и понятную. В постановке Ичэнь Лю много эклектики, ей недостает чеховской ясности и простоты. Спасает Надя, инстинктивно чувствующая, что жизнь все-таки нужно переворачивать.
И семья, к которой она ненадолго возвращается по окончании учебы, – для нее лишь отжившее милое прошлое, экспонат из музея, который она небрежно накрывает упавшей занавеской, как чехлом. К тому времени умирает от чахотки Саша, прикорнув на гробоподобном столе, и девушка остается один на один с жизнью и судьбой. Но Надя не будет бояться. Она достаточно сильна, чтобы смело идти шаг за шагом вперед. В настоящем человеке всегда скрыта сила для Поступка. Об этом – и рассказ Чехова «Невеста», и постановка Театра «Сфера».
Ближайшие показы в Московском драматическом театре «Сфера»– 31 октября, 5 и 21 ноября.
Дарья Семёнова
Фото Полины Королевой
https://xn--80adja0dcic6f.xn--p1ai/news-culture/nevesta-chehova-na-sczene-teatra-sfera-4988/