17 октября 2025
В театре «Сфера» прошла премьера спектакля «Горе от ума. Открытая репетиция». Главную роль в постановке сыграл Никита Спиридов. Актер служит в театре уже больше 18 лет, и эта работа стала для него большой победой. В интервью «Театралу» он рассказал о непростой дороге к роли Чацкого, а также о том, что для него значит «Сфера».
– Что вы почувствовали, когда узнали о распределении?
– Я не сразу поверил и осознал. До официального назначения на роль, мне позвонил Анатолий Смиранин, второй режиссер спектакля, и сказал, что он предложил Александру Викторовичу Коршунову на роль Чацкого меня. При этом у Коршунова было уже несколько кандидатур на эту роль. До этого все большие роли я получал благодаря вводам. И только когда увидел на официальной бумаге свою фамилию напротив Чацкого, я понял, что Александр Викторович решил доверить мне такую значимую роль. Как я, в шутку, говорю, мне эту роль подарили на совершеннолетие, на 18 лет работы в «Сфере». Когда за столько лет служения своему театру получаешь роль мирового масштаба, это ошеломляет, но при этом подстегивает и придает уверенности.
– Как вам далась роль?
– Я считаю, она мне пока не далась. Мы в процессе. С каждым показом я надеюсь, что расту, нахожу что-то новое, взаимодействуя со зрителем. Спектакль только начинает свой путь. Пока это ребеночек, которого надо воспитать, с которым надо повозиться. Мне нужно учиться быть точнее.
– Вам близок Чацкий?
– Конечно, близок. Поэтому, думаю, мне и доверили эту роль, увидели во мне бунтаря. Ко мне на генеральный прогон приходил однокурсник. Он был очень рад, горд за меня и сказал: «Ну а кто еще? Ты всегда был за правду, за справедливость». Это действительно так. Иногда от моей категоричности, моего дотошного максимализма страдают друзья и близкие. Я строг и к себе, и к ним. Бывает, перебарщиваю. Понимаю, что не прав, и все равно внутри сидит то, что некуда деть. Какое-то острое чувство несправедливости. Оно у меня с детства. Я почти никогда не плакал, а в 90-е много всего было. Но я помню один момент, который меня очень ранил. Во дворе кто-то срывал значки с автомобилей, чтобы продать их. В этом, при всех друзьях и ребятах, обвинили именно меня, хотя я никогда бы такого не сделал. Из-за этой несправедливости и невозможности доказать свою правоту у меня тогда навернулись слезы.
– Ваша похожесть с Чацким и стала ключом к роли?
– Наверное. Хочу привести немного другое сравнение. Ключ не нужен. Чацкий для меня – это открытая, но темная комната. Я хожу по ней с фонариком, разглядываю, при этом пытаюсь найти включатель, чтобы наконец увидеть все. Я хочу понять, какой он: его нутро, амбиции, видение мира. Все это потихоньку изучаю, и комната светлеет.
– Какие цели ставили перед вами режиссеры? О чем говорили?
– Самое главное, о чем мне говорили, это о сверхцели Чацкого. Его миссия стоит над всеми сюжетными линиями, над любовью к Софье. Есть такие люди – фанатики, трудоголики, для которых профессия важнее всего. Таких много в нашей сфере. У них есть семья, любовь, но между ними и театром они выбирают второе. Именно в театре они проводят большую часть жизни. Так вот, когда Чацкий уходит, он «гордится разрывом» и будет дальше продолжать свой путь. Да, ему больно, но Чацкого это не остановит. Это его сверхцель. Александр Викторович говорит, что в Чацком всегда должен быть внутренний моторчик. Нигде нельзя уставать, ты все время должен быть включен. Зритель должен понимать, что в тебе все время что-то кипит. Чацкий – заряженный, целеустремленный, острый. Он должен заполнять собой весь зал, он ведет действие.
– Вас это изматывает?
– Адреналин и напряжение держат до самых поклонов. Потом начинается самоедство: не дожал, не справился с эмоциями. В тот момент, когда начинаешь себя как-то поддерживать, понимаешь, что лежишь уже два дня. Первое время усталость была действительно сильная. Чацкий почти всегда находится на сцене, и всегда горит. У меня еще нет опыта главных ролей, пока привыкаю. Бывало, и нашатырем бодрился.
– Вы сказали, что сами похожи на Чацкого. А общество, которое вас окружает, тоже фамусовское?
– В таком обществе я бы не смог находиться. Я сам выбираю круг общения, подходящий мне. Но бывает, конечно, что я сильно не согласен с какими-то вещами. И это очень мешает, потому что мир меняется, а мы все разные. Я все это понимаю, но иногда начинаю заводиться. Потом сам же себя корю. Ведь если я прав – зачем распыляться и что-то доказывать? Люди, которых можно отнести к фамусовскому обществу, есть и на работе, и просто в жизни, но не в близком окружении.
– Мне кажется, что несмотря на все свое возмущение, ваш Чацкий – добрый и почти не острый.
– Многие считают Чацкого просто моралистом, который лишь болтает и нравоучает. Я с этим не согласен. Он не ругается, не давит. Я всегда говорю, что он человек будущего. Он чужой, выделяющийся, потому что мыслит по-другому. Он быстрее, сложнее, искреннее. Его правда не устраивает систему и общественные устои. Он не может смириться с ними, и он не готов «прислуживаться», как и я. Я никогда не стану «бегать по кабинетам» и выпрашивать повышение или роли. Чацкий же возвращается домой, в место, где живет его любовь и где он вырос.
«Там стены, воздух, всё приятно!..
Согреют, оживят, мне отдохнуть дадут
Воспоминания об том, что невозвратно!»
И к Фамусову он относится, как к отцу. Он не кричит, не бьется лбом об стену, а лишь пытается объяснить, что мир изменился. Потому что он всех этих людей любит и просто не может молчать. Хочется, чтобы Чацкого увидели именно таким.
– Спектакль создавался в формате открытых репетиций. Как это было?
– Сначала мы сделали и показали на Камерной сцене первый акт. Потом второй. На третью встречу со зрителями мы объединили их и перенесли на Основную сцену. На Камерной сцене это был немного другой спектакль. Было и сложно, и прекрасно. С института нас учат выходить из-за кулис уже в роли, не из пустого места, а с предысторией. Здесь же я, Никита Спиридонов, сидел перед зрителем и за секунду становился Чацким.
– Зрители были частью процесса? Менялось ли что-то после совместных обсуждений?
– Не особо. Но благодаря ним стало ясно, что в наш век всех восхищает Молчалин. Сейчас он – эталон. Каждому нужно идти вперед, всеми способами – наверх, пусть и по головам. Много людей живут именно так. И все же вера в Чацких, в совесть и честность, не угасает.
– Были сложности со стихотворным форматом? Не хотелось из него выскочить?
– Во-первых, написанное – гениально, очень мелодично и точно. Здесь стихотворная форма только помогла. Обычно мне тяжело запомнить текст, поэтому я дотошно его разбираю, чтобы во время спектакля слова появлялись сами собой.
– Как вам кажется, чем прекрасен спектакль и сам театр? Замотивируем читателей.
– Я, как Чацкий, не желаю никого мотивировать, хочу только открыть глаза. Кто захочет, тот придет. Нет так нет.
А в «Сферу» нужно идти, чтобы увидеть эту уникальную круглую сцену, где актеры находятся так близко к зрителю, что происходит полное погружение в историю, в действие. Мы ждем всех, кто хочет поработать душой, найти в себе сопереживание, сочувствие. У нас нет развлекательной программы, основная часть репертуара – классика. Но во всех спектаклях мы взаимодействуем со зрителем. Мы все время находимся с ним в диалоге.
– Как вы попали в «Сферу»?
– После института мы ходили на прослушивания по театрам, в том числе и в «Сферу». Показались, но никого не взяли. Расстроенные мы пошли дальше. Все театры обычно укомплектованы, со всего курса взяли четырех человек. Я не был в их числе. Мама сказала мне ехать на Таганку, к Матронушке, и просить. Я так и сделал. Через несколько дней мне позвонил Вячеслав Иванович Кузнецов, завтруппой, и пригласил на повторное прослушивание. Вместе со мной был еще один актер, гораздо опытнее и старше. Мы вдвоем танцевали, читали стихи. Я так нервничал, из меня буквально клещами все доставали. Кажется, выбор был в пользу другого актера, но он неожиданно куда-то пропал. В итоге взяли меня. Случилось настоящее чудо!
– Какой вы запомнили Екатерину Ильиничну Еланскую?
– Я с ней иногда спорил. Два раза было, что мы кричали друг на друга, перейдя какие-то границы разумного. Я настаивал: «Так нельзя, подождите, мы репетировали совсем не так!» Уже после репетиции по вводу в новый для тебя спектакль, она подзовет к себе, перекрестит, поцелует, обнимет – станет другим человеком. Но на репетиции она была ураганом, с которым бесполезно спорить. Пока она не добьется своего, той картинки, которая у нее в голове, ты не уйдешь. За неделю до выпуска спектакля она могла поменять абсолютно все. И мы должны были с ног на голову встать, но сделать. На одной из репетиций у меня совсем не получалось то, что от меня требовала Еланская, и все очень затянулось. Коллеги спрашивали, что там происходит, почему дальше не идем, а другие актеры объясняли: «Там Спиридонова с ролью совокупляют».
Екатерина Ильинична любила, чтобы все было по-семейному. Она обожала банкеты, чтобы все были вместе. Еще она любила романы в театре, чтобы жизнь кипела.
– Изменился ли театр с уходом Екатерины Ильиничны?
– Изменился, но в целом из-за смены поколения. Многие великие актеры нашего театра ушли. Я успел поработать с людьми, на которых смотрел с бесконечным восхищением. Как они разговаривали! Часто от нервов, усталости я плыву на больших текстах. Всегда себя ругаю за это. Они же всегда разговаривали четко, и у них была бешеная энергетика. Я отношу себя к среднему поколению. Сейчас к нам активно приходит молодежь, и они совсем другие. Многие из них очень трепетно относятся к профессии. А для кого-то театр – больше хобби.
– Никита, а какой в работе Александр Викторович?
– Он очень скрупулезный: знает, что хочет, и пытается донести это до нас. Если ты с ним не согласен, он тебя переубедит. Но при этом ты всегда можешь предложить и попробовать свое.
– Часто бываете не согласны?
– Иногда. Не могу сказать, что мы в чем-то кардинально не сходились. Я всегда стараюсь понять, прислушаться. Бывает, что для этого нужно время. От нас он требует абсолютного подключения. Самое главное – жить здесь и сейчас, понимать свои цели и постоянно к ним идти. Человек на сцене должен быть максимально заряжен энергией, вести зрителя за собой, понимать, о чем он говорит.
– Есть ли у вас роль, которую вы бы хотели сыграть?
– Я не избалован. Возьмусь за все, только дайте.
– А вам удается полюбить все свои роли?
– Не всегда. Бывают вводы, когда персонаж не нравится, но делать его нужно. В этих случаях я делаю так, чтобы он не нравился и зрителю. Это герои, чьими мыслями думать нельзя, к чьим словам не нужно прислушиваться. И ты играешь так, чтобы зритель это прочувствовал.
– В следующем году «Сфере» исполняется 45 лет. Чацкий – человек будущего, он о взгляде вперед, к лучшему. Каким бы вы хотели видеть свой театр? Что бы хотели ему пожелать?
– Мне нравится то, что я вижу сейчас: обособленность театра, его непосредственность. Мы не обременены спонсорами, ограничивающими условиями. Нам не нужно ни под кого подстраиваться. Да, у нас все не так масштабно и мощно. Хотелось бы большего финансирования, потому что такой театр, как «Сфера», очень необходим обществу. Я часто вижу в других театрах какую-то грубость, грузность, чрезмерную громкость и напыщенность. За этой формой далеко не всегда стоит такое же весомое содержание. Зрителям приходится самостоятельно додумывать, что означают те или иные режиссерские решения. Мне кажется, это отдаляет от сути.
Я вижу «Сферу» островком честности, наивности и надежды. Мы будем так же упорно трудиться, без надумываний и фантасмагорий. На нашей сцене все открыто: никуда не отвернешься, не спрячешься. Зрители видят каждую эмоцию и каждое движение. Мы ведь находимся прямо перед ними, мы обязаны быть честными каждую секунду.
– Что бы вы хотели сказать себе и зрителям?
– Нужно делать свое дело, не лебезить, не подстраиваться, не «прислуживаться». Если ты будешь предан своему делу, все обязательно получится. Сколько бы не прошло времени. Я пришел в «Сферу» из ГИТИСа. Конечно, Александру Викторовичу гораздо удобнее брать в труппу студентов из Щепкинского училища. Своих, так скажем, птенцов, которых он воспитал в институте и хорошо знает. Поэтому мне было сложнее пробиться, чтобы получить главную роль. Я очень благодарен Александру Викторовичу, театру, нашей команде за доверие. Эта роль – моя большая победа и доказательство того, что никогда нельзя сдаваться.
Ирина Сяткина
https://www.teatral-online.ru/news/38878/
– Что вы почувствовали, когда узнали о распределении?
– Я не сразу поверил и осознал. До официального назначения на роль, мне позвонил Анатолий Смиранин, второй режиссер спектакля, и сказал, что он предложил Александру Викторовичу Коршунову на роль Чацкого меня. При этом у Коршунова было уже несколько кандидатур на эту роль. До этого все большие роли я получал благодаря вводам. И только когда увидел на официальной бумаге свою фамилию напротив Чацкого, я понял, что Александр Викторович решил доверить мне такую значимую роль. Как я, в шутку, говорю, мне эту роль подарили на совершеннолетие, на 18 лет работы в «Сфере». Когда за столько лет служения своему театру получаешь роль мирового масштаба, это ошеломляет, но при этом подстегивает и придает уверенности.
– Как вам далась роль?
– Я считаю, она мне пока не далась. Мы в процессе. С каждым показом я надеюсь, что расту, нахожу что-то новое, взаимодействуя со зрителем. Спектакль только начинает свой путь. Пока это ребеночек, которого надо воспитать, с которым надо повозиться. Мне нужно учиться быть точнее.
– Вам близок Чацкий?
– Конечно, близок. Поэтому, думаю, мне и доверили эту роль, увидели во мне бунтаря. Ко мне на генеральный прогон приходил однокурсник. Он был очень рад, горд за меня и сказал: «Ну а кто еще? Ты всегда был за правду, за справедливость». Это действительно так. Иногда от моей категоричности, моего дотошного максимализма страдают друзья и близкие. Я строг и к себе, и к ним. Бывает, перебарщиваю. Понимаю, что не прав, и все равно внутри сидит то, что некуда деть. Какое-то острое чувство несправедливости. Оно у меня с детства. Я почти никогда не плакал, а в 90-е много всего было. Но я помню один момент, который меня очень ранил. Во дворе кто-то срывал значки с автомобилей, чтобы продать их. В этом, при всех друзьях и ребятах, обвинили именно меня, хотя я никогда бы такого не сделал. Из-за этой несправедливости и невозможности доказать свою правоту у меня тогда навернулись слезы.
– Ваша похожесть с Чацким и стала ключом к роли?
– Наверное. Хочу привести немного другое сравнение. Ключ не нужен. Чацкий для меня – это открытая, но темная комната. Я хожу по ней с фонариком, разглядываю, при этом пытаюсь найти включатель, чтобы наконец увидеть все. Я хочу понять, какой он: его нутро, амбиции, видение мира. Все это потихоньку изучаю, и комната светлеет.
– Какие цели ставили перед вами режиссеры? О чем говорили?
– Самое главное, о чем мне говорили, это о сверхцели Чацкого. Его миссия стоит над всеми сюжетными линиями, над любовью к Софье. Есть такие люди – фанатики, трудоголики, для которых профессия важнее всего. Таких много в нашей сфере. У них есть семья, любовь, но между ними и театром они выбирают второе. Именно в театре они проводят большую часть жизни. Так вот, когда Чацкий уходит, он «гордится разрывом» и будет дальше продолжать свой путь. Да, ему больно, но Чацкого это не остановит. Это его сверхцель. Александр Викторович говорит, что в Чацком всегда должен быть внутренний моторчик. Нигде нельзя уставать, ты все время должен быть включен. Зритель должен понимать, что в тебе все время что-то кипит. Чацкий – заряженный, целеустремленный, острый. Он должен заполнять собой весь зал, он ведет действие.
– Вас это изматывает?
– Адреналин и напряжение держат до самых поклонов. Потом начинается самоедство: не дожал, не справился с эмоциями. В тот момент, когда начинаешь себя как-то поддерживать, понимаешь, что лежишь уже два дня. Первое время усталость была действительно сильная. Чацкий почти всегда находится на сцене, и всегда горит. У меня еще нет опыта главных ролей, пока привыкаю. Бывало, и нашатырем бодрился.
– Вы сказали, что сами похожи на Чацкого. А общество, которое вас окружает, тоже фамусовское?
– В таком обществе я бы не смог находиться. Я сам выбираю круг общения, подходящий мне. Но бывает, конечно, что я сильно не согласен с какими-то вещами. И это очень мешает, потому что мир меняется, а мы все разные. Я все это понимаю, но иногда начинаю заводиться. Потом сам же себя корю. Ведь если я прав – зачем распыляться и что-то доказывать? Люди, которых можно отнести к фамусовскому обществу, есть и на работе, и просто в жизни, но не в близком окружении.
– Мне кажется, что несмотря на все свое возмущение, ваш Чацкий – добрый и почти не острый.
– Многие считают Чацкого просто моралистом, который лишь болтает и нравоучает. Я с этим не согласен. Он не ругается, не давит. Я всегда говорю, что он человек будущего. Он чужой, выделяющийся, потому что мыслит по-другому. Он быстрее, сложнее, искреннее. Его правда не устраивает систему и общественные устои. Он не может смириться с ними, и он не готов «прислуживаться», как и я. Я никогда не стану «бегать по кабинетам» и выпрашивать повышение или роли. Чацкий же возвращается домой, в место, где живет его любовь и где он вырос.
«Там стены, воздух, всё приятно!..
Согреют, оживят, мне отдохнуть дадут
Воспоминания об том, что невозвратно!»
И к Фамусову он относится, как к отцу. Он не кричит, не бьется лбом об стену, а лишь пытается объяснить, что мир изменился. Потому что он всех этих людей любит и просто не может молчать. Хочется, чтобы Чацкого увидели именно таким.
– Спектакль создавался в формате открытых репетиций. Как это было?
– Сначала мы сделали и показали на Камерной сцене первый акт. Потом второй. На третью встречу со зрителями мы объединили их и перенесли на Основную сцену. На Камерной сцене это был немного другой спектакль. Было и сложно, и прекрасно. С института нас учат выходить из-за кулис уже в роли, не из пустого места, а с предысторией. Здесь же я, Никита Спиридонов, сидел перед зрителем и за секунду становился Чацким.
– Зрители были частью процесса? Менялось ли что-то после совместных обсуждений?
– Не особо. Но благодаря ним стало ясно, что в наш век всех восхищает Молчалин. Сейчас он – эталон. Каждому нужно идти вперед, всеми способами – наверх, пусть и по головам. Много людей живут именно так. И все же вера в Чацких, в совесть и честность, не угасает.
– Были сложности со стихотворным форматом? Не хотелось из него выскочить?
– Во-первых, написанное – гениально, очень мелодично и точно. Здесь стихотворная форма только помогла. Обычно мне тяжело запомнить текст, поэтому я дотошно его разбираю, чтобы во время спектакля слова появлялись сами собой.
– Как вам кажется, чем прекрасен спектакль и сам театр? Замотивируем читателей.
– Я, как Чацкий, не желаю никого мотивировать, хочу только открыть глаза. Кто захочет, тот придет. Нет так нет.
А в «Сферу» нужно идти, чтобы увидеть эту уникальную круглую сцену, где актеры находятся так близко к зрителю, что происходит полное погружение в историю, в действие. Мы ждем всех, кто хочет поработать душой, найти в себе сопереживание, сочувствие. У нас нет развлекательной программы, основная часть репертуара – классика. Но во всех спектаклях мы взаимодействуем со зрителем. Мы все время находимся с ним в диалоге.
– Как вы попали в «Сферу»?
– После института мы ходили на прослушивания по театрам, в том числе и в «Сферу». Показались, но никого не взяли. Расстроенные мы пошли дальше. Все театры обычно укомплектованы, со всего курса взяли четырех человек. Я не был в их числе. Мама сказала мне ехать на Таганку, к Матронушке, и просить. Я так и сделал. Через несколько дней мне позвонил Вячеслав Иванович Кузнецов, завтруппой, и пригласил на повторное прослушивание. Вместе со мной был еще один актер, гораздо опытнее и старше. Мы вдвоем танцевали, читали стихи. Я так нервничал, из меня буквально клещами все доставали. Кажется, выбор был в пользу другого актера, но он неожиданно куда-то пропал. В итоге взяли меня. Случилось настоящее чудо!
– Какой вы запомнили Екатерину Ильиничну Еланскую?
– Я с ней иногда спорил. Два раза было, что мы кричали друг на друга, перейдя какие-то границы разумного. Я настаивал: «Так нельзя, подождите, мы репетировали совсем не так!» Уже после репетиции по вводу в новый для тебя спектакль, она подзовет к себе, перекрестит, поцелует, обнимет – станет другим человеком. Но на репетиции она была ураганом, с которым бесполезно спорить. Пока она не добьется своего, той картинки, которая у нее в голове, ты не уйдешь. За неделю до выпуска спектакля она могла поменять абсолютно все. И мы должны были с ног на голову встать, но сделать. На одной из репетиций у меня совсем не получалось то, что от меня требовала Еланская, и все очень затянулось. Коллеги спрашивали, что там происходит, почему дальше не идем, а другие актеры объясняли: «Там Спиридонова с ролью совокупляют».
Екатерина Ильинична любила, чтобы все было по-семейному. Она обожала банкеты, чтобы все были вместе. Еще она любила романы в театре, чтобы жизнь кипела.
– Изменился ли театр с уходом Екатерины Ильиничны?
– Изменился, но в целом из-за смены поколения. Многие великие актеры нашего театра ушли. Я успел поработать с людьми, на которых смотрел с бесконечным восхищением. Как они разговаривали! Часто от нервов, усталости я плыву на больших текстах. Всегда себя ругаю за это. Они же всегда разговаривали четко, и у них была бешеная энергетика. Я отношу себя к среднему поколению. Сейчас к нам активно приходит молодежь, и они совсем другие. Многие из них очень трепетно относятся к профессии. А для кого-то театр – больше хобби.
– Никита, а какой в работе Александр Викторович?
– Он очень скрупулезный: знает, что хочет, и пытается донести это до нас. Если ты с ним не согласен, он тебя переубедит. Но при этом ты всегда можешь предложить и попробовать свое.
– Часто бываете не согласны?
– Иногда. Не могу сказать, что мы в чем-то кардинально не сходились. Я всегда стараюсь понять, прислушаться. Бывает, что для этого нужно время. От нас он требует абсолютного подключения. Самое главное – жить здесь и сейчас, понимать свои цели и постоянно к ним идти. Человек на сцене должен быть максимально заряжен энергией, вести зрителя за собой, понимать, о чем он говорит.
– Есть ли у вас роль, которую вы бы хотели сыграть?
– Я не избалован. Возьмусь за все, только дайте.
– А вам удается полюбить все свои роли?
– Не всегда. Бывают вводы, когда персонаж не нравится, но делать его нужно. В этих случаях я делаю так, чтобы он не нравился и зрителю. Это герои, чьими мыслями думать нельзя, к чьим словам не нужно прислушиваться. И ты играешь так, чтобы зритель это прочувствовал.
– В следующем году «Сфере» исполняется 45 лет. Чацкий – человек будущего, он о взгляде вперед, к лучшему. Каким бы вы хотели видеть свой театр? Что бы хотели ему пожелать?
– Мне нравится то, что я вижу сейчас: обособленность театра, его непосредственность. Мы не обременены спонсорами, ограничивающими условиями. Нам не нужно ни под кого подстраиваться. Да, у нас все не так масштабно и мощно. Хотелось бы большего финансирования, потому что такой театр, как «Сфера», очень необходим обществу. Я часто вижу в других театрах какую-то грубость, грузность, чрезмерную громкость и напыщенность. За этой формой далеко не всегда стоит такое же весомое содержание. Зрителям приходится самостоятельно додумывать, что означают те или иные режиссерские решения. Мне кажется, это отдаляет от сути.
Я вижу «Сферу» островком честности, наивности и надежды. Мы будем так же упорно трудиться, без надумываний и фантасмагорий. На нашей сцене все открыто: никуда не отвернешься, не спрячешься. Зрители видят каждую эмоцию и каждое движение. Мы ведь находимся прямо перед ними, мы обязаны быть честными каждую секунду.
– Что бы вы хотели сказать себе и зрителям?
– Нужно делать свое дело, не лебезить, не подстраиваться, не «прислуживаться». Если ты будешь предан своему делу, все обязательно получится. Сколько бы не прошло времени. Я пришел в «Сферу» из ГИТИСа. Конечно, Александру Викторовичу гораздо удобнее брать в труппу студентов из Щепкинского училища. Своих, так скажем, птенцов, которых он воспитал в институте и хорошо знает. Поэтому мне было сложнее пробиться, чтобы получить главную роль. Я очень благодарен Александру Викторовичу, театру, нашей команде за доверие. Эта роль – моя большая победа и доказательство того, что никогда нельзя сдаваться.
Ирина Сяткина
https://www.teatral-online.ru/news/38878/