12 марта 2025
«ГОРЕ ОТ УМА». РЕПЕТИЦИЯ-ОТКРЫТИЕ
Который день хожу сама не своя (в лучшем смысле этих слов) после репетиции «Горя от ума». Конечно, идя на спектакль, я чувствовала, что ждать от новой постановки нужно только хорошего, но «Сфера», по доброй традиции, превзошла все ожидания.
Прежде всего хочу отметить прекрасный, филигранно подобранный актёрский состав во главе с «Фамусовым» – Дмитрием Ячевским. Персонаж, несмотря на свою кажущуюся понятность и изученность, очень неоднозначный. Да, сибарит, отмахивающийся от дел. Да, ханжа, для которого «общественное мненье» превыше и здравого смысла, и подлинного нравственного закона. Да, противник науки и любого прогресса. Тысячу раз «да» – кто угодно ещё, но... Порою мы, перечитывая пьесу или смотря её сценические интерпретации, забываем, что Фамусов тоже человек. И браня новое время, в котором «безумных развелось людей, и дел, и мнений», и отстаивая собственные – пусть, с нашей точки зрения, и неправильные – убеждения, он увлекается и горячится не меньше юного Чацкого. И об одной ещё, отеческой, ипостаси Фамусова тоже забываем. Тут не удержусь и скажу, что Дмитрию Ячевскому образы персонажей-отцов вообще удаются как, наверное, мало кому из артистов. Я, например, не знаю ни одного зрителя, кто не проникся бы симпатией к старине Карри из «Продавца дождя». Зато знаю тех, кто всем сердцем привязался к Алиханову («Папа, а нам выдали доррары!»), даже не видев непосредственно спектакля по «Заповеднику» Довлатова и представляя этот спектакль лишь по воспоминаниям, которыми поделился Дмитрий Кириллович на творческом вечере. Вот и Фамусов у Ячевского далеко не в последнюю очередь отец, по-своему заботящийся о дочери и желающий ей благополучия. Он и сердится на Софью, и грозится её отослать «к тётке, в глушь, в Саратов» – только потому, что всё-таки любит.
Покоряет и актёрская работа Вадима Борисова: его князь Тугоуховский разнообразными «Ихм?» и «Охм!» передаёт такую богатую гамму чувств, настроений и состояний, какая заложена не в каждом развёрнутом монологе какого-нибудь оратора. А легко ли представить рядом с ним другую княгиню, кроме Елены Еловой, кстати, через несколько дней после репетиции отметившей юбилей творческой деятельности.
Чудесный ансамбль со сценическими «родителями» образуют княжны – вдумчивые, внимательные и не стесняющиеся иронизировать над своими героинями молодые актрисы Елена Маркелова, Дарья Савичева и Владислава Самохина: вместо шести (по тексту) барышень на сцене только три, но они вертятся и щебечут наперерыв так, что иногда кажется, будто их действительно не меньше шести.
Да и господа N и D в исполнении Дмитрия Бероева и Ивана Мишина не остаются эпизодическими персонажами, а становятся полноправными и необходимыми участниками действия, даже его движителями в «нужный» момент, в остальное время не пытаясь пробраться на первый план, в чём, несомненно, проявляется художнический такт и вкус обоих артистов, способных не только вживаться в свои сценические образы, но и точно определять их значение в структуре произведения.
Безусловно, наделён артистической чуткостью и наблюдательностью Денис Шац, вполне естественно и недвусмысленно показывающий, как в слуге Петрушке проглядывают то барские замашки («Эй! Филька, Фомка, ну, ловчей!»), то молчалинские черты.
Замечательное умение несколькими штрихами выразить сущность персонажа отличает Олега Алексеенко, чей Загорецкий, не отвлекаясь от десерта, мимоходом судачит о «сумасшедшем» Чацком, которого и в лицо толком не помнит.
Неочевидную глубину вроде бы хрестоматийно известного полковника Скалозуба позволяет почувствовать Алексей Суренский: его герой не только и не столько смешон своими казарменными манерами и крепколобой «философией» жизни; он и страшен своим агрессивным напором, который, если ему дать волю, может смести с лица земли всяческую нормальную человеческую жизнь – многоцветную, многозвучную, многосмысленную...
Жаль, что пространство отзыва не позволяет выделить сразу каждого артиста (о многих ещё речь пойдёт далее) и сказать подробно обо всех, благодаря чьей – не всегда видимой зрителям, но всегда необходимой и ощутимой работе рождается на сцене то волшебство доверия и сопереживания, для встречи с которым мы, наверно, и приходим в театр.
Теперь хотела бы поделиться наблюдениями над работой «Сферы» с текстом комедии. Ещё со школы мы привыкли считать, что «Горе от ума» написано живым, бойким, афористическим и точным языком; это так и есть. Но Грибоедов писал о своих современниках – людях начала девятнадцатого столетия – и прежде всего для них, писал тем языком, который можно было услышать в московских гостиных того времени. Многие реплики, конечно, и сегодня звучат совершенно естественно, но язык, как и любой развивающийся организм, постепенно меняется, и отдельные слова и словоформы, выходя из употребления, начинают восприниматься как устаревшие. Что делать, когда они встретятся в пьесе, – откровенно говоря, непонятно. Мне показалось, что в «Сфере» этот вопрос решился с максимальным изяществом. От лексики, в наши дни крайне редко употребляемой (типа «оказий», «гренадерских полков» и «ланкарточных... обучений»), театр, разумеется, не отказывается, сохраняя дух грибоедовской эпохи и авторский текст. Но некоторые грамматические приметы времени аккуратно трансформирует в более привычные нам, обитателям века двадцать первого. К примеру, в пьесе Наталья Дмитриевна, увидев Чацкого на вечере у Фамусова, так объясняет своё недоверчивое удивление: «Я полагала вас далёко от Москвы». А исполняющая эту роль Нелли Шмелёва говорит: «Я полагала, вы далёко от Москвы», – тем самым сглаживая форму реплики и обогащая её, может быть, неожиданной, но пришедшейся кстати внутренней рифмой. Был ли этот штрих результатом сознательного поиска или удачной импровизацией, хотелось бы, чтобы он закрепился в спектакле. Правда, если уж быть в этом смысле последовательными, то придётся похозяйничать и в других репликах, предложив, допустим, Молчалину вместо «свижусь [с Софьей Павловной] и простыну» произносить «остыну», а Чацкому – «объявят старовером» вместо «отъявят».
Невозможно не обратить внимания на некоторые купюры, сделанные театром в тексте комедии. Среди самых удачных, как мне кажется, обращённая к Софье реплика Хлёстовой (восхитительная Татьяна Филатова), в оригинале довольно неспешная, раздумчивая («Я помню, ты дитёй с ним часто танцовала...»), а на репетиции ставшая более резкой и стремительной: актриса уверенно пропускает «дитёй», что позволяет поддержать высокий темп пьесы, которую сам автор определял как «живую, быструю вещь», без особой редукции смысла (мы уже знаем: Чацкого не было в Москве три года; ясно, что Хлёстова вспоминает время до его отъезда, то есть детство или отрочество персонажей). Наряду с этим другие (незначительные и не запомнившиеся так отчётливо) купюры показались нарушающими поэтический ритм и в этом отношении не совсем оправданными. Впрочем, возможно, они были нечаянными, а ведь прелесть репетиции и состоит в том, что мы можем наблюдать продолжающийся творческий поиск, непосредственную работу над спектаклем, который создаётся буквально «здесь и сейчас» и которому только предстоит превратиться в полностью огранённый и отшлифованный алмаз.
Очень обрадовали интересные интонационные находки. Кроме тех, на которых построена роль князя Тугоуховского, здесь скажу ещё о двух из них. Первая относится к сцене, где Софья на пространный и от этого будто бы становящийся более важным вопрос Загорецкого «На завтрашний спектакль имеете билет?» отвечает односложным «Нет». Признаться, много лет я считала единственно возможной трактовку этой реплики, предложенную Г. А. Заславским, чей увлекательнейший курс лекций об истории театра мне довелось слушать в университете. Григорий Анатольевич, насколько я поняла, объяснял это выразительное ритмическое решение безразличием Софьи к той услуге, которую ей навязывает Загорецкий, живописуя свою охоту за недоступным никому, кроме него, театральным билетом. Теперь же мне думается, что интонация, выбранная Екатериной Богдановой, вернее передаёт характер её героини – не пресыщенной, высокомерной и непременно холодной светской дамы, а семнадцатилетней девушки, не утратившей пока способности удивляться и радоваться жизни, проявлять непритворные эмоции. Ведь именно такую Софью – живую, искреннюю – полюбил Чацкий. И именно такая Софья сама вместо настоящего Молчалина влюбилась в выдуманный ею же идеальный образ.
Вторая находка «принадлежит» Платону Михайловичу Горичу (в программке персонаж почему-то без фамилии; роль блистательно исполняет Павел Степанов). После прервавшей его сетования на жизнь реплики Петрушки «В карете барыня, и гневаться изволит» Платон Михайлович не произносит своё неизбежное «Иду» предсказуемым унылым тоном, а несдержанно выкрикивает его, досадуя, должно быть, не столько на не вовремя явившегося слугу, сколько на себя, находящегося в «неволе» у жены.
И хотя спектакль ещё только репетируется, уже чувствуется тщательная проработанность почти всех реплик. Едва ли не единственным исключением, пока не обретшим устойчивого интонационного оформления, представляется реплика Чацкого (к Софье) в финальном полилоге «Так этим вымыслом я вам ещё обязан?». Однако, думается, такое оформление – дело времени.
А вот работа с паузами, несомненно, сильная сторона Никиты Спиридонова. Особенно это ощущается в монологе «Ну вот и день прошёл, и с ним...», где Чацкий, подводя итог случившимся за день встречам со «знакомыми» и незнакомыми лицами, описывает внешнюю сторону этих встреч: «Крик! радость! обнялись!» – ищет, напряжённо, долго ищет и, не найдя ни в ком «участья… живого», устало заключает: «Пустое». И абсолютный шедевр – пауза в последней реплике персонажа («Карету мне...»), когда, ещё не утвердившись в решении покинуть Москву, он несколько секунд смотрит на Софью – и всё-таки произносит бесповоротное второе «Карету». Мне почему-то кажется, что с точкой в конце вместо восклицательного знака (помните, Станиславский объяснял: точка – это смерть). Во время паузы так и хотелось вмешаться и сказать, мол, плюнь на всё, прости, останься, будь счастлив... Сможешь? – Нет, не сможет. Иначе он бы перестал быть собой. А тогда было бы незачем и играть пьесу. Да и сочинять.
В том обществе, слишком высоком,
Мне больше не нужно бывать.
Но дом её манит опять
Рядами обманчивых окон.
Там, пёстрой толпой окружён,
В которой не сыщется друга,
Я рвался из адского круга
И лез впопыхах на рожон...
Когда-нибудь, горд и печален,
Тот дом обойду стороной,
Где в вальсе с нарядной княжной
Кружился счастливый Молчалин...
Не знаю, в какие края,
Не думал, зачем и на сколько,
Пока ещё я – это я,
Уехать отсюда – и только.
Но ведь и Александр Сергеевич Грибоедов, кажется, мог бы вести себя в Персии мягче, осмотрительнее, осторожнее... Мог бы. Но это уже был бы не Грибоедов.
И раз уж я заговорила об этом, позволю себе поделиться также стихотворениями, написанными в разное время, но объединёнными общей темой – осмыслением судьбы этого замечательного человека и поэта.
1. Персия
В чужом краю, где, догорая, меркнет
Во мгле заката пурпурный атлас,
Сияют звёзды – россыпь крупных, мелких –
Всё яркие, как никогда у нас, –
Всегда один в краю я этом буду,
Оторван от всего, к чему привык,
От всех, кого люблю… А здесь повсюду
Чужое небо и чужой язык.
И, может быть, на этом тёмном небе,
Таинственном, как смерть, уже теперь
Дано предначертанье, брошен жребий,
Всё решено – и много претерпеть
Я обречён, с царями перессорясь
Земными, – потому, наверняка,
Сплетён в немую цепь моих бессонниц
Старинный лавр, тяжёлый для венка.
Один, один – в пустыне, во Вселенной!..
Никто не должен видеть гордых мук.
И остаётся лишь принять смиренно
В алмазах чашу из коварных рук,
Войдя под душный полог небосвода
И голову склонив под тот венок, –
И вдруг понять, как призрачна свобода,
Как грустно здесь и как ты одинок.
2
В Тифлисе сентябрь, и к полудню слипаются ставни,
И дремлют хребты, караванам далёким под стать,
И даже горячие травы за лето устали,
К земле наклоняясь, о чём-то заветном шептать.
В жару, как больной, разметалось по улице солнце,
И солнцем отравлены спицы тяжёлых колёс –
Не хочется думать, что мало уже остаётся,
О будущем тоже не хочется думать всерьёз.
А как хорошо по окрестностям ехать Тифлисским!..
Чуть глазу доверишься – путь сократится на треть,
И счастье, такое неверное, кажется близким –
Лежать на земле и на белое небо смотреть…
Вернуться и жить – поселиться навек в Цинандали,
Хозяйство вести, до рассвета мечтать за столом,
В четыре руки вечерами играть на рояли,
Любить, и стареть, и немного грустить о былом…
Бумага, перо, и чернила под цвет винограда,
И долгая осень – по хо́лмам окрестным бродить –
Наградою были бы мне. Дорогая награда.
В Тифлисе сентябрь… Но Тифлис далеко позади.
3
Так много миновало декабрей…
Не верится, что это было с нами,
Что было так… Наверное, мы сами
Тогда и лучше были, и добрей.
Погасших звёзд задумчивые тени
Смотрели долго, ёжась на ветру,
Как двое расставались поутру…
Да, мы с тобой двоими были теми.
Письмо чужое мы тогда прочли.
Ещё был снег – как скомканная вата.
Ещё свеча мигала виновато,
От жарких слёз ослепшая. Прошли
Та ночь, та нежность, даже та разлука –
И хоть осталось прежним всё кругом,
Мы приучились думать о другом
И поняли, что можем друг без друга.
А я всё сомневаюсь, что всегда –
И так легко, что можно не заметить, –
Чернила выцветают и на свете
Не оставляет наша боль следа,
Что, хочет кто того или не хочет,
Со временем пустеет между строк,
Однообразен, холоден, и строг,
И неразборчив делается почерк…
Ты говоришь – забудется само,
Что связывало нас, что разделяло
И что теперь нас занимает мало.
А я всё вспоминаю то письмо,
Затверженное нами слово в слово,
Вдвоём, при звёздах, шёпотом, давно…
И знаешь, почему-то всё равно
Мне кажется, что в этот вечер снова
Неслышно прокрадётся Рождество,
Ребяческим потворствуя капризам,
В тот город меж Тейраном и Тавризом,
Где столько лет никто не ждал его…
4
В коврах персидских увязают тени
Далёких дум, полузабытых нот…
Тяжёлый вечер окунулся в темень.
Усталый город молкнет за окном.
Сквозь арабески снов, пустых и вещих,
Сквозь сети улиц, ветхих и пустых,
Пробравшись в сумерках, как перебежчик,
По комнате давнишний бродит стих.
Не комната – холодная равнина
В померкших затерялась зеркалах,
Лежит, ни с чем на свете не сравнима
И так тиха, как будто сам Аллах
Безмолвствует в полуночном чертоге
И, отдыхая от дневных забот,
Стареющий, покорный, одинокий,
В домашней церкви дремлет русский Бог…
Отъезд назначен. Снег сползает с крыши.
И даже слышно в этой тишине:
Перо чуть-чуть спешит. Посланник пишет.
Не принесут письма его жене.
Вот это отвлеклась так отвлеклась...
Возвращаясь к работе Никиты Спиридонова, скажу одно. Лучший ли он Чацкий из всех, не могу судить. Но он совершенно точно мой Чацкий.
Ещё хотелось бы остановиться на внешнем облике и костюмах персонажей. Очень удачна, по-моему, общая чёрно-белая гамма с акцентированием отдельных деталей. Взять хотя бы невообразимые очки Репетилова (Даниил Толстых) и вызывающе-прямые волосы Хлёстовой – по контрасту с благонравным пучком на голове графини бабушки, тоже грымзочки той ещё, но всё-таки менее категоричной и боевой (неподражаемо исполняет Галина Калашникова). Может быть, эти детали идут вразрез со строгой историей моды, но не вразрез с характерами героев, а это, наверно, важнее. Если же рассуждать по принципу «помечтать-то можно», я бы совсем уж радикально предложила облачить Хлёстову в брючный костюм свободного кроя. А вообще, эта роль – независимо от всей атрибутики – наверняка войдёт в число лучших у Татьяны Борисовны наряду с её работами в «Раскасе» и «Дядюшкином сне» (как минимум).
Оригинальным решением стал «незапланированный» пояс из серпантина, с которым перед отъездом из дома Фамусовых упорно сражается Наталья Дмитриевна, видимо, неосторожно угостившаяся шампанским. Это вполне возможно с историко-бытовой точки зрения (в танцующих на балах было принято бросать серпантин), натурально и забавно даже вне всяких контекстов, но и тонко, не без грусти и сочувствия. Ведь страдает не только её муж-подкаблучник, но и она: ей тоже, может быть, иногда хочется счастья не показного, «парадного», предусмотренного и регламентированного обществом (в городе, при чинах и так далее), а настоящего, которое меряется чем-то другим. Её стремление сбросить с себя привязавшийся серпантин – не стремление ли выпутаться из надоевших условностей жизни, сверкающей снаружи, а внутри бессмысленной и пустой?
Поражают своей точностью и вместе с тем безыскусностью найденные артистами пластические решения, позволяющие не хуже многих реплик охарактеризовать персонажей: и надменную, мизантропически настроенную графиню внучку (Валерия Гладилина), и Лизу (Алёна Киселёва), с опаской пробирающуюся в предутреннем сумраке по неосвещённым сеням, и Загорецкого, который то «выставляется вперёд», то «мешается в толпу», ярко воплощая соответствующие ремарки драматурга. В этом ряду замечателен приём реализованной метафоры, когда характеристика Молчалина (Илья Ковалёв), не упускающего возможности для собственной выгоды кому следует «подставить стул, подать платок», из слов воплощается в конкретные действия персонажа.
Именно действия, движения – внешние и внутренние – составляют, как мне кажется, основу и пьесы, и готовящегося спектакля. Перенести же акцент из «наружной» плоскости в душевный и духовно-символический мир помогают минималистичные декорации: стулья, зеркала, будто раздвигающие пространство в бесконечность, и поддерживающие атмосферу картины, среди которых выделяется портрет автора «Горя от ума» (репродукция портрета, созданного И. Н. Крамским).
Изящно подобрано музыкальное оформление, начиная со знаменитого грибоедовского вальса e-moll, полностью оправданны звуко-шумовые эффекты.
Неразгаданной осталась для меня мизансцена после монолога о «французике из Бордо» (кстати, очень актуально прозвучавшего в Международный день родного языка, совпавший с днём репетиции). Тут, как помнится, «все оставили» разошедшегося Чацкого и, по ремарке, «в вальсе кружатся с величайшим усердием». В «Сфере», однако, сцена выстроена иначе, жёстче: от Чацкого демонстративно все отворачиваются, отвергая напрашивавшуюся кольцевую или зеркальную композицию (ср. вальс, открывающий акт) и лишая спектакль намеченных в начале акта мотивов кружения, круга (порочного или дантовского, кому как нравится), а зрителей – удовольствия этот самый вальс слушать и наблюдать. При бережном в целом отношении театра к авторскому тексту очевидно, что у такого существенного отступления от него должны быть веские основания, – и они наверняка есть, но, повторюсь, перед этой загадкой я пока остановилась в растерянности. И убедилась, как же прекрасно выйти после спектакля с ощущением, что в нём осталась какая-то непостигнутая, непрозрачная и манящая глубина, к которой мысли будут возвращаться снова и снова...
И в завершение отзыва не могу не сказать ещё об одном удивительно талантливом человеке, благодаря кому и состоялась неповторимая встреча зрителей с только-только рождающимся спектаклем: это выступивший режиссёром Анатолий Смиранин. Мы так привыкли видеть его на сцене, перевоплотившимся, например, в Бусыгина, такого непохожего на других «старших сыновей» и одновременно такого близкого каждому из нас, или в обаятельного при всех своих недостатках Клавароша («Подсвечник»). А кто в минуты, когда хочется бросить всё, опустить руки и закрыть глаза, не вспоминал Билла Старбака, который обязательно сказал бы: «Мир принадлежит тем, кто его видит»... То, что Анатолий Анатольевич на этот раз находился в зале, конечно, непривычно, но тем интереснее было наблюдать за его – совсем другой и, кажется, ещё более интенсивной, непрекращающейся внутренней работой – работой мысли и работой души, как правило, скрытой от нас за кулисами, а теперь ставшей одним из открытий нового жанра, обозначенного театром как «эскиз спектакля» или его «открытая репетиция». Я бы добавила: и открывающая, точнее, позволяющая нам делать открытия вместе с любимой «Сферой»...
Спасибо!!!
Вдохновения, новых творческих успехов создателям и участникам спектакля и прекрасных театральных вечеров всем зрителям!
